Доколе

Псалтирь — единственная священная книга, где разрешено предъявлять претензии Богу

Есть слово, которое в Псалтири звучит десятки раз и всегда означает одно и то же.

Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец? Доколе будешь скрывать лице Твоё от меня? Доколе, Господи, будешь гневаться непрестанно? Боже, доколе будет поносить враг? Доколе, Господи, буду взывать — и Ты не слышишь?

Это не литературный приём. Это вопрос человека, который не получил ответа и говорит об этом вслух — в тексте, предназначенном для богослужения.

Ни в одной другой части Библии такого нет в таком количестве. И это делает Псалтирь книгой с уникальной функцией: она даёт словарь для состояния, для которого у нас словаря нет.

Как мы разучились

Сто лет назад у горя была форма. Определённая одежда, определённый срок, порядок посещений, слова, которые говорят вошедшие, слова, которые отвечает семья. Ритуал не делал утрату меньше. Он делал её выносимой — потому что человеку в первые дни не приходилось изобретать, как себя вести.

Сейчас формы нет. Есть неловкое «держись» и «он был хорошим человеком», есть просьба взять больничный, есть пустота, в которой человек должен как-то самостоятельно организовать собственное горе.

Отсюда — характерный современный набор реакций: замереть и делать вид, что всё нормально; или обвинять себя; или искать, кто виноват; или отключиться совсем.

И отсюда же — вторая беда: у окружающих тоже нет слов. Поэтому они говорят «всё будет хорошо», «время лечит», «Бог знает, что делает». Не от чёрствости — от отсутствия языка.

Между молчанием и истерикой есть третья возможность: сказать точно.

Жанр, у которого есть правила

Плач в Псалтири — не хаотичный выплеск. Это жанр с довольно жёсткой структурой, и структура тут — не формальность, а несущая конструкция.

Обычно в плаче есть:

Обращение. Не «за что мне это», а «Господи». С первого слова текст адресован. Разница огромная: жалоба в пустоту замыкает человека в себе, жалоба, обращённая к кому-то, — уже коммуникация.

Изложение беды, конкретное. Не «мне плохо», а перечисление: кости мои иссохли, друг мой поднял на меня пяту, соседи сторонятся, я стал как разбитый сосуд, сила моя иссякла, глаза мои истомились. Псалмы поразительно телесны и предметны.

Претензия. Часто прямая: Ты забыл, Ты скрыл лицо, Ты отдал нас, как овец, на съедение. Автор не смягчает.

Просьба. Конкретная: услышь, воззри, избавь, суди.

И — обычно, но не всегда — поворот. Момент, когда тон меняется и появляется «но».

Порядок здесь важнее содержания. Он не даёт горю стать бесформенным. Человек, идущий по этой структуре, вынужден называть — а называние само по себе делает с болью нечто, чего не делает молчание.

Плач — не срыв. Это жанр, у которого есть структура, и структура эта удерживает человека на плаву.

Три положения

Библеист Уолтер Брюггеман предложил делить псалмы на три группы, и это, пожалуй, самая полезная схема из существующих.

Псалмы устроенности. Мир на месте, всё понятно, Бог благ, закон хорош, дела идут. Первый псалом, 118-й — огромный текст о законе как о радости. Это состояние, в котором человек живёт большую часть времени и в котором обычно происходит его религиозное образование.

Псалмы разлада. Всё сломалось. Схема не работает. Праведник страдает, нечестивый благоденствует, Бог молчит. Здесь живут плачи, здесь 72-й псалом с его почти опасной честностью: я едва не поскользнулся, глядя на благоденствие беззаконных.

Псалмы новой устроенности. Не возвращение назад, а выход в другое место. Человек вышел с другой стороны и говорит уже иначе: не «всё понятно», а «я не понял, но я здесь».

Главная мысль схемы в следующем. Второе состояние — нормальный этап, а не поломка. Религиозная культура, которая допускает только первое и третье, оставляет человека без языка ровно тогда, когда язык нужнее всего.

Самое трудное место

Есть в Псалтири то, о чём обычно предпочитают не говорить. Псалмы-проклятия.

136-й — «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали» — начинается как один из самых пронзительных текстов книги. Пленники сидят у чужой реки, повесив арфы на вербы, и захватчики требуют, чтобы они спели что-нибудь из своих песен.

А заканчивается он строчкой, которую вслух почти не читают: блажен, кто возьмёт и разобьёт младенцев твоих о камень.

Это в Библии. Никуда не делось, не смягчено, не убрано.

Есть несколько способов с этим обойтись, и большинство плохие. Можно объявить это «ветхозаветной жестокостью», от которой мы ушли, — но тогда придётся объяснить, почему текст сохранён. Можно аллегоризировать: младенцы — это греховные помыслы, разбивать их о камень, то есть о Христа, правильно. Такое толкование существует в традиции, и оно небессмысленно, но оно очевидно возникло из потребности обезвредить текст.

Есть третий способ, и он, кажется, честнее.

Этот стих написал человек, на глазах которого сделали ровно то, о чём он говорит. Вавилонское взятие города было не метафорой. Он не выдумывает жестокость — он возвращает её адресату в самой точной форме, какую знает.

И вот что происходит дальше. Он произносит это не на площади, а в молитве. Он не идёт мстить. Он отдаёт свою ярость Богу — в максимально неприкрытом, страшном, неотредактированном виде.

Псалтирь показывает нечто крайне неудобное для благочестивого сознания: лучше принести Богу настоящую ярость, чем изобразить перед Ним прощение, которого нет. Первое — молитва. Второе — вежливая ложь.

Это не оправдание мести. Это описание того, куда её нести.

Псалтирь позволяет сказать Богу то, за что вас выгонят из любого приличного разговора о вере.

Что с этим делать практически

Несколько вещей, которые работают. Не «духовные советы», а именно приёмы.

Найдите свой псалом, а не правильный. Не тот, который положено читать, а тот, который совпал. Если сегодня совпал 12-й («доколе будешь забывать меня»), читайте его, а не сотый. Совпадение — единственный критерий, который здесь работает.

Читайте вслух. Плач — устный жанр. Разница между прочитанным глазами и произнесённым больше, чем кажется; голос втягивает тело, а горе живёт в теле.

Не дочитывайте до утешения насильно. Если в псалме есть поворот, а вы его не чувствуете — не изображайте. Остановитесь там, где остановились. 87-й псалом вообще не поворачивает, и он в каноне.

Пишите свой. По структуре: обращение, что именно случилось (конкретно, с деталями), что вы об этом думаете (без цензуры), чего просите. Это не литературное упражнение — это способ вернуть себе речь.

Не требуйте поворота от других. Самая частая ошибка рядом с горюющим. Человек, от которого требуют бодрости, выбирает не бодрость, а молчание.

Почему это до сих пор работает

Псалтирь пережила империи, языки, расколы, переводы и типографский станок — не потому, что красива, а потому, что в ней предусмотрены все состояния.

Там есть восторг и есть зависть. Есть благодарность и есть желание, чтобы врагу стало плохо. Есть уверенность и есть паника. Есть человек, который танцует, и человек, который лежит и не может встать.

Ни одно из этих состояний не помечено как недостойное.

Три тысячи лет назад кто-то решил, что всё это можно произносить вслух — при свидетелях, в собрании, в присутствии Бога. Мы с тех пор стали значительно вежливее и значительно беспомощнее.

Вернуть себе право сказать «доколе» — не отступление от веры. Судя по книге, которую эта вера считает своей, это как раз её нормальная грамматика.

И последнее. Псалмы дают горю язык, но не заменяют живого человека рядом. Если тяжесть держится долго — найдите того, кому можно сказать вслух, и не откладывайте помощь специалиста.

Упомянуто: Пс 6:4; 12:2–3; 73:10; 78:5; 89:47; Пс 21; 30:11–13; 37; 41; 72:2–3; 87; 101; 136; Пс 1; 118. Трёхчастная схема — по классификации У. Брюггемана (The Message of the Psalms, 1984).

Тот самый 87-й, который не поворачивает, мы записали песней — с той же концовкой, что в Псалтири.

Её можно послушать прямо сейчас.