Кто написал псалом, который вы поёте

Между Давидом и вашими наушниками стоит не меньше двенадцати человек

Возьмите знакомую строчку. «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться».

Теперь честный вопрос: чьи это слова?

Ответ «Давида» — неточный. Точный ответ длиннее, и он объясняет о природе церковной традиции больше, чем десяток статей о традиции.

Звено первое: сам Давид

Начнём с того, что из ста пятидесяти псалмов Давиду надписаны около семидесяти трёх. Остальные — Асафа, сынов Кореевых, Соломона, Моисея, Ефама; часть анонимна.

Но и надписание «Давида» в еврейском тексте — предлог, который можно прочитать по-разному: «Давида», «для Давида», «в манере Давида», «относящийся к Давиду». Это не подпись в современном смысле. Это указание на традицию, к которой текст принадлежит.

Далее: Давид не писал их за столом как поэт. Он был царём, беглецом, полководцем, музыкантом. Псалмы возникали из событий, часто — с надписаниями вроде «когда он бежал от Авессалома, сына своего».

Звено второе: левиты

Первая книга Паралипоменон сообщает вещь, которую редко замечают. Давид выделяет для служения при доме Господнем четыре тысячи левитов, прославляющих Господа на орудиях; двести восемьдесят восемь из них — обученные пению.

Двести восемьдесят восемь профессиональных музыкантов. Это не «Давид пел», это индустрия. Целые семьи, поколениями специализировавшиеся на исполнении. Асаф, Еман, Идифун — руководители хоров, чьи имена стоят в надписаниях псалмов.

Значит, между сочинением и исполнением уже здесь появляется посредник. Псалом обрабатывали, аранжировали, приспосабливали под состав. Надписания вроде «начальнику хора», «на восьмиструнном», «на музыкальном орудии Гефском» — это, по сути, инструкции звукорежиссёру.

Значения половины этих терминов сегодня утеряны. Никто точно не знает, что такое «селах» — пауза, смена громкости, инструментальная вставка. Мы поём текст, потеряв его музыку.

Чистого канала между Давидом и нами не существует. Его никогда не было.

Звено третье: собиратели

Псалтирь не выпала с неба готовой книгой. Она собиралась столетиями и делится на пять частей, каждая из которых заканчивается славословием. Внутри есть следы редактуры: один и тот же псалом встречается дважды в разных версиях (13-й и 52-й — почти двойники, 39-й частично повторён в 69-м).

Кто-то принимал решения: этот включить, этот нет, эти два поставить рядом. Имён этих людей мы не знаем.

Звено четвёртое: семьдесят толковников

III век до нашей эры, Александрия. Еврейские тексты переводят на греческий — появляется Септуагинта.

Перевод — это всегда решение. Греческий не еврейский; там, где в оригинале ёмкое слово с пятью оттенками, приходится выбрать один. Нумерация псалмов в Септуагинте сдвинулась относительно еврейской — поэтому один и тот же псалом у православных 50-й, а у протестантов 51-й. Обычная путаница, у которой две тысячи лет.

Именно греческую версию цитируют апостолы в Новом Завете. То есть текст, на который опирается христианство, — уже переведённый.

Звено пятое: Кирилл и Мефодий

IX век. Славянский перевод. И сразу — сопротивление, известное как триязычная ересь: утверждение, что священный текст допустим только на еврейском, греческом и латыни, а славянский язык слишком груб для святыни.

Тот факт, что вы сегодня можете прочитать «Господь — Пастырь мой» на понятном вам языке, — результат победы в этом споре. Победы, доставшейся нелегко.

Звено шестое: переписчики и печатники

Тысячу лет текст размножали вручную. Каждая копия — источник разночтений: описок, поправок, случайных пропусков. Библеистика занимается их сличением до сих пор.

Потом пришёл станок. Иван Фёдоров, выпустив в 1564 году «Апостола», вскоре покинул Москву — механическое размножение священного текста воспринималось многими как профанация труда переписчика, труда молитвенного и годами длящегося.

Вдумайтесь: печатный станок, благодаря которому Библия дошла до каждого дома, считался угрозой святости текста. Аргументация была та же, что сегодня звучит про алгоритмы: машина не молится, значит, машине нельзя.

Каждое звено этой цепи в своё время называли порчей священного текста.

Звено седьмое: русские переводчики

Синодальный перевод, XIX век, — сам по себе история сопротивления. Работа над русским переводом Библии останавливалась, возобновлялась, тираж одного из ранних изданий Пятикнижия был уничтожен. Аргумент противников: русский язык — язык быта, романов, кабака; священный текст на нём потеряет высоту.

Параллельно существует перевод Псалтири Павла Юнгерова — с греческого, с Септуагинты. Существуют поэтические переложения: Ломоносов, Державин, Сумароков перекладывали псалмы стихами, и это была нормальная литературная практика.

Один текст — несколько русских версий, каждая со своим решением. Уже на этом шаге «Господь — Пастырь мой» звучит по-разному в зависимости от того, что вы открыли.

Звено восьмое и далее: те, кто пел

Женевская Псалтирь Кальвина, метрические псалтири Британии, «Псалмы Давида, переложенные языком Нового Завета» Исаака Уоттса — во всех этих случаях текст перекладывали в стихотворный размер, чтобы община могла петь. Ради рифмы и метра слова меняли. Уоттс пошёл дальше и вписал в псалмы имя Христа, за что был обвинён в подмене богодухновенного текста человеческой фантазией.

Русская традиция сделала иначе: сохранила текст и подчинила ему мелодию. Знаменный распев не украшает слово, он его произносит.

Оба решения — компромиссы. Просто в разные стороны.

К чему всё это

Не к тому, что «раз все меняли, значит и нам можно». Это ленивый вывод.

Вывод другой, и он важнее.

Между вами и Давидом стоит длинная цепь людей и технологий. Переводчики, редакторы, печатники, композиторы, издатели. Каждое звено что-то теряло и что-то добавляло. Каждое в своё время обвиняли в порче святыни. И при этом текст жив, работает и до сих пор способен сказать человеку то, чего ему не скажет никто.

Из чего следует: вопрос «есть ли посредник» бессмысленен — посредник был всегда. Осмысленный вопрос звучит иначе: этот посредник передаёт содержание или подменяет его?

Переписчик, изменивший букву по невнимательности, — передал.

Переводчик, выбравший неточное слово, — передал.

Композитор, растворивший текст в фиоритурах так, что слов не разобрать, — подменил.

Проповедник, вырвавший строчку из контекста ради удобного вывода, — подменил.

Разница проходит не по линии «человек или машина». Она проходит по линии «служит тексту или использует его».

Мы поём не то, что спел Давид. Мы поём то, что от него дошло — и это нормально.

И ещё одно

В этой цепочке есть удивительная деталь. Ни одно звено не считало себя автором.

Левиты не подписывали аранжировки. Переписчики не ставили имён. Переводчики Септуагинты остались легендой о семидесяти безымянных. Кирилл и Мефодий известны нам как просветители, а не как литераторы.

Все они делали одно: передавали дальше. И именно поэтому текст дошёл.

Всякий, кто берётся сегодня за тот же текст — с гитарой, с хором, с синтезатором или с алгоритмом, — попадает в конец очень длинной очереди. И единственная разумная позиция в этой очереди — та же, что была у всех предыдущих: не подписаться, а донести.

Упомянуто: 1 Пар 23:5; 25:1–7; надписания псалмов; Септуагинта (III–II вв. до н. э.); славянский перевод, IX в.; «Апостол» Ивана Фёдорова, 1564; Синодальный перевод, XIX в.; перевод П. Юнгерова с греческого; Genevan Psalter (1539); Isaac Watts, The Psalms of David Imitated (1719).